16

16

Мы перешагнули границы Советского Союза и идем на выручку народам Европы.

Мы — в Польше и приближаемся к Висле.

Мелькают небольшие аккуратные городки и поселки с непривычно звучащими названиями. Многие разбиты артиллерийским огнем или бомбежкой с воздуха, опалены пожарами. И здесь лик земли изъязвлен кошмарной печатью войны, и здесь нам приходится искать и обезвреживать смертоносную начинку на дорогах, в населенных пунктах.

Мне запомнился вечер в одном городке.

Собственно, от городка оставалось лишь бесформенное нагромождение камней, из которых местами торчали ножки железной кровати, обломок стола или стула, хозяйственная утварь. Перед самым нашим приходом, вынужденные пядь за пядью сдавать захваченную территорию, гитлеровцы подвергли ни в чем не повинный город варварской и не вызывавшейся никакими военными соображениями авиационной бомбардировке. Два часа полдюжины «юнкерсов», снова и снова ложась на крыло, сбрасывали на беззащитные кварталы жилых домов тяжелые фугасные и зажигательные бомбы. Городок был разрушен до основания. Жители — кто успел, убежал в лес, кто не успел — остался под развалинами.

Потухли пожары, лишь кой-где продолжал куриться синий дымок. Никто из населения не возвращался, опасаясь нового налета. Могильная тишина спустилась над уничтоженным городом.

Мы уже перестали возмущаться или поражаться жестокости врага, возведенной гитлеризмом в культ, хотя привыкнуть к этому невозможно; Но бессмысленность этого уничтожения выходила за рамки всего виденного нами ранее. Снова тяжелым камнем легло на сердце чувство неизбывной боли за бесчисленные жертвы и страдания, боли, с которой мы пришли сюда через тысячи смертей, пришли на истерзанную землю братской Польши.

С этим тяжелым чувством я, Мазорин и Христофорчик бродили после заката солнца среди руин, пытаясь отыскать хотя бы крупицу чего-то живого, уцелевшего от общей гибели, когда неожиданно наткнулись на женщину, рывшуюся среди камней.

В черном, надвинутом на лоб платке, в черной юбке и какого-то неопределенного темного цвета линялой рваной кофте, с изможденным, хотя, по-видимому, еще не старым лицом, на котором застыла нестерпимая мука, она показалась нам живым олицетворением человеческого горя, одним из персонажей, сошедших со знаменитых гравюр Гойи. Увидав нас, женщина поднялась и, пошатываясь, направилась к нам.

В первый момент она показалась нам безумной. Размахивая трясущимися руками, она заговорила с такой быстротой, что в потоке слов мы могли разобрать только одно, часто повторявшееся: Освенцим, Освенцим. Потом Христофорчик, для которого польский — второй родной язык, пояснил нам:

— Она говорит, что ее мужа и старшего сына гитлеровцы угнали в Освенцим и там сожгли на фабрике смерти. А двое младших детей погибли вчера во время бомбежки. Она даже не знает, где они лежат. В панике они растеряли друг дружку…

Что могли мы сделать для нее в утешение? Сказать, что фашистам приходит конец, что они проиграли войну? Женщина видела это сама. Увести ее отсюда, чтобы она не оставалась одна среди этих камней, пахнущих гарью? Она не пошла бы за нами.

Словно догадавшись о наших мыслях, женщина внезапно замолчала, перестала водить по лицам лихорадочно горящим взором и, опустившись на корточки, принялась снова копаться в камнях, нетерпеливо отбрасывая их от себя, обламывая ногти и монотонно-надрывно повторяя: «Дитыны… дитыны…»

— Чем бы ей помочь? — произнес Мазорин. — Спросите у нее, нет ли какого-нибудь предмета погибших ребятишек?

Христофорчик перевел несчастной вопрос капитана. Она выслушала его, молча глядя в землю, затем, точно слова доходили до нее с запозданием, поспешно сунула руку за пазуху и вытащила какую-то скомканную тряпку. Это была детская рубашонка.

— Очень хорошо, — сказал Мазорин.

Альф был с нами. Ему дали понюхать рубашку, и он повел нас среди развалин.

Путь был недалек, и скоро Альф принялся разрывать груду щебня, подобно тому как это делала женщина, но в другом месте. Христофорчик сбегал за солдатами, они стали энергично разбирать камни, и через несколько минут на уцелевшей мостовой лежали два детских трупика.

Мы похоронили их тут же неподалеку, под деревом, и удалились в молчании, а безутешная мать осталась рыдать на свежей могиле.

Долго, долго мне будет памятен этот вечер.

Потом Христофорчик и солдаты ушли, а мы остались вдвоем с Александром Павловичем. Молчали, оба думали об одном.

Гитлеровская пропаганда кричит о каком-то «секретном оружии», которое якобы скоро должно появиться у немцев и изменить, ход войны, но мы все убеждены, что это пустые измышления. Гитлера уже не спасет и не может спасти никакое оружие.

Должно быть, такие же мысли будоражили и ум капитана, потому что он произнес:

— Когда-то великий французский писатель-философ Шарль Монтескье, умевший провидеть будущее, сказал устами одного из своих героев, что он опасается, как бы не изобрели средства уничтожения, более жестокого, чем все имеющиеся. Однако, тут же добавил он, если бы это случилось и такое роковое открытие обнаружилось бы, то оно «вскоре было бы запрещено человеческим правом, и единодушное соглашение народов похоронило бы его»… Я думаю, что в этих словах скрыта великая истина. Прошли те времена, когда всякие кровожадные маньяки, одержимые манией покорения мира, могли безнаказанно творить, что хотели!..

Взошла луна, и — подумайте, какое чудо! (право, это могло показаться чудом в сопоставлении с тем, что совсем недавно происходило здесь!) — в садах застрекотали ночные кузнечики. Какова сила жизни! Альф, лежавший у ног капитана, встал и принялся нюхать запахи, долетавшие вместе с вечерней свежестью.

Очарование ночи, очевидно, подействовало и на Мазорина, потому что он внезапно переменил тему разговора, а затем после длинной паузы — и, как мне показалось, с легким сожалением — сказал.

— Кажется, уже поздно. Пора идти.

Как я желала, чтоб он был чуточку смелее в общении со мной! Но с языка его не сорвалось ни одного лишнего слова. Как хотелось самой излить перед ним свою душу, наговорить разные милые сердцу глупости… Пусть я неправа, пусть показалась бы смешной, наивной, но все равно, все равно!..

Капитан проводил меня до машины, в кузове которой я расстилаю свою постель, когда погода сухая и теплая, потом, пожелав спокойной ночи, откозырял и удалился.

«Спокойной ночи»… Если бы он знал!

Неужели я люблю его?