6

6

К дому Хопрова они подошли в сумерках.

В сторожке Изместьев долго объяснял Ивану и Севке, как следует себя вести. В чем суть предстоящего разговора с больным стариком, как им распределить обязанности, как общаться между собой, за кого себя выдать, чтобы не вызвать подозрения у старухи, — и много еще всякого разного пытался им втолковать. Потом он ножницами стриг себе бороду, укорачивал усы, брился, искал куда-то запропастившуюся кепку и снова подробно рассказывал, объяснял, вводил их в курс дела.

Перед самым уходом они немного перекусили.

— Не забыли про мобильные телефоны? — обернувшись, спросил Изместьев.

— Еще там отключили, — ответил Севка. — У вас.

— Хорошо.

— Эй! Хозяева! — крикнул Иван.

Минуту-другую на стук в дверь никто не отзывался.

Потом они услышали шарканье и недовольный женский голос:

— Кто там?

— Откройте! Милиция!

— Тьфу, пропасть.

Дверь им отворила корявая старая женщина с вислым носом. В руке она держала зажженную керосиновую лампу и смотрела на них неприязненно, не скрывая досады и раздражения.

— Ну? — сердито спросила. — Чего надо?

— Евдокия Николаевна? — поинтересовался Изместьев — Тужилина?

— Ну?

— Добрый вечер. Я — следователь из прокуратуры. Зовут меня Алексей Лукич.

— Черти вас носят, — проворчала Тужилина. — Приходил уже от вас, тоже сыщик, всё тут вынюхивал.

— Да-да, я в курсе, Кручинин Виктор Петрович. А это наши молодые сотрудники. Прошу познакомиться.

— Дело говори. Чего надо?

— Побеседовать. Кое-что уточнить.

— Некогда мне с вами разговаривать.

— Хозяйка, — вмешался Севка. — Вы что, не поняли? К вам пришел следователь. Из прокуратуры. Просто так, в гости, следователь к незнакомым людям не ходит. У нас к вам дело. Мы могли вас повесткой вызвать.

— А ты что за молокосос? — огрызнулась Тужилина. — Учить меня вздумал. Без сопливых как-нибудь разберемся.

— Мы в доме Хопрова? — спросил Изместьев. — Павла Никодимовича?

— Ну.

— А сам хозяин? Дома?

— А то вы не знаете! Болен он. Захворал.

— Можно к нему?

— Нельзя!

— Простите, но нам необходимо взглянуть на него.

— На кой? Хворый, он и есть хворый. Чего глазеть-то попусту?

— Евдокия Николаевна, — снова вмешался Севка. — Алексей Лукич вам объяснял. Мы здесь по важному делу. И лучше бы вы не мешали нам, а помогали.

Тужилина зло взглянула на них и отвернулась.

— Да идите, идите, черти настырные. Помощницу нашли.

Она поставила лампу на широкий самодельный стол и отошла к плите.

— Почему света нет? — поинтересовался Иван.

— Лампочка перегорела.

— Может — ввернем?

— Ступай к себе и вворачивай.

— А Павел Никодимович там?

— В избе, — сказала Тужилина. — Обождите маленько. Покормлю хоть.

Она что-то наскоро положила в тарелку, налила в кружку молока. И толкнула ногой дверь.

В комнате, которую она называла избой, горел свет.

Они вошли вслед за хозяйкой и сгрудились у порога.

Всю середину комнаты занимала ухоженная, разлапистая, без следов прогара, свежевыбеленная русская печь. Помимо резной мебели, фигурных подоконников, всевозможных этажерок и полочек, массивного киота из черного дерева в красном углу эта большая светлая комната поражала еще и разумностью планировки, а также прибранностью, ухоженностью и чистотой.

В дальнем углу, у окна, лежал на широкой деревянной кровати немощный старик. На нем была байковая рубашка в шашечку, ворот которой торчал из-под одеяла. Голову прикрывала лыжная шапочка. Глаза его из-под опущенных век смотрели на вошедших безо всякого выражения.

— Хорошо у вас, — сказал Изместьев. — Красиво. Чисто.

— А как же.

Тужилина пододвинула к кровати разлапистый табурет. Села.

— Поесть тебе надо, Пашенька, — ласково сказала она. — Слышишь? Поешь, миленький, — она осторожно поднесла к губам больного кружку с молоком. — Ну вот. И славно. Пей, пей… Чего-чего, а этого вволю. Спасибо, Татьяна не забывает… Пей, миленький, пей, хорошо, — кончиком платка она вытерла больному губы. — И пожуй маленько. На-ка… Ну, что ты, Пашенька. Нельзя. Так и ослабнуть недолго. Надо поесть. Откуси. Ну, чуток. Кусочек… Нехорошо так, Пашенька. Ей-богу, нехорошо. Вон гости из милиции — что они скажут? Нам с тобой поправиться надо. Сидишь сиднем, — Тужилина отставила тарелку и неожиданно всплакнула. — Господи, Пашенька. Вояка ты мой… Пожалей, старую… Бубнишь и бубнишь, не разберу никак… Хоть словечко бы сказал… Измучилась я, Пашенька. Вставай уж… А ну как не выхожу? А ну как на руках отойдешь?… Господи, грех-то какой. Старик Хопров медленно поднял руку и растопырил корявые пальцы.

— Ну-ну, — виновато качнула головой Тужилина. — Не буду. Сглупа это я. Прости, милый. Не серчай, — она промокнула рукавом слезы на щеках, приподнялась с табурета, склонилась над кроватью и пощупала под одеялом. — Сухонько там? А то переменю… Ну-ну, не серчай. Не хочешь, и не надо. Потом поешь, правда? Вот гости уйдут, и поешь. Ну — сиди. Лежи, отдыхай, — она встала и торопливо перекрестилась, обернувшись к иконе в красном углу. — Господи, Всевышний… За что наказал… Мочи нету.

— Пропала речь? — спросил Изместьев.

— Плохой совсем, — горестно ответила Тужилина. — Гудит да плямкает, а о чем — не всегда и поймешь.

— Но — слышит?

— В разуме.

Они перешли на веранду.

По сигналу Изместьева Севка надавил на клавишу — включил магнитофон на запись.

— И когда это случилось?

— Ранен он был. Контужен, в войну. Маленько запинался, когда разволнуется… А тут и вовсе.

— Когда — вовсе?

— Не помню, милок.

— И все-таки. С какого времени вы перестали понимать, о чем он говорит?

— Да уж порядочно.

— Со вторника? С девятого числа?

— Может, и со вторника.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить.

— Ни к чему мне, милок. Я их, дни-то, давно не разбираю.

— Примерно — неделю назад?

— Примерно?… Может, и так.

— А почему врача не вызвали?

— Их дозовешься, — с сердцем сказала Тужилина. — Приедет — костолом. Только хуже наделает. Или в карету упрячет. А потом и вернет — в гробу.

— Хотите, я помогу вам вызвать?

— Себе вызывай! — отрезала Тужилина. — Мы уж тут сами как-нибудь… Чего уж там. Прежде смерти не помрем.

— Вы его сами лечите?

— А ты как думал? Бросили?

— Травами? Отварами?

— И травками. Где и сальца нутряного вотру. Припасла. Заговор знаю.

— И помогает?

— Вот прицепился, — пристукнула себя по коленям Тужилина. — Тебе какое дело? Ты кто мне — сват?

— Ему уход нужен.

— Ага. А я, значит, его брошу… Не бойся, не обижен. Вон на руках таскаю — а он не грудной. Кто ж так в больнице за ним ходить станет. Швырнут на грязную койку да и позабудут.

— Извините, Евдокия Николаевна, — понизив голос, спросил Изместьев. — А вы ему — кто?

— Баба с возу.

— Я интересовался в деревне… Последние шесть-семь лет вы проживаете здесь постоянно. У меня верные сведения?

— Наболтали, паразиты.

— Без прописки?

Из-под припухших бровей Тужилина косо взглянула на Изместьева.

— Арестовывать будешь? Или штраф пришлешь?

— Не сердитесь, Евдокия Николаевна, — примирительно сказал Изместьев. — Меня интересует характер ваших отношений.

— Какой еще к шутам характер? — возмутилась Тужилина. — Два старика. Живем себе. Помогаем друг дружке — вдвоем все ж полегче. Его дети бросили, разъехались кто куда, а у меня и вовсе никого не осталось. Всех родичей пережила, никак не помру. Из Барановки я. Тут недалёко, верст пятнадцать. Там дом у меня пустой стоит. Давно б продать надо, да Пашенька не советует. Пенсию там получаю.

— Почему не зарегистрировали брак?

— Ту — брак. Еще спроси, почему венчаться не пошли… Милый ты мой. Того и гляди, со дня на день хлопнемся. Мы ж не живем, мы смерти дожидаемся… Если Пашенька вперед помрет, одна я и часу жить не стану.

— А дом у вас справный.

— Да чего ж ему не быть справным? Не ленивые. Копаемся помаленьку. Пашенька дерево любит. Чуть полегчает, сейчас опять пилить да строгать, опять чего-нибудь напридумает. Тем и держится. А так-то он хилый. То спину ему прихватит, то ноги не ходят. Вот и отпаиваю.

— На память не жалуетесь?

— Да какая память, милок? Ни капельки не осталось.

— Скажите, Евдокия Николаевна, — спросил Изместьев. — В тот день, во вторник, Павел Никодимович из дома уходил?

Тужилина помяла и ощупала себе запястья.

— Вот и тот всё про вторник спрашивал… Не знаю, милок, не помню. У нас заведено — дачники после выходных съедут, он утречком в лес ходит.

— Зачем?

— Своя у него надобность… Любит. Вот и ходит. Грибков наберет, ягод. Глядишь, какую осинку домой припрет. Сам еле живой, а прет.

— Таким образом и построился?

— Ах, нехорошо думаешь, — осуждающе покачала головой Тужилина. — Тот, что до тебя приходил, аккуратнее спрашивал… Ветеран он у нас. Человек заслуженный, ему и выписывают. И трактор дадут… Он по любви строит.

— В лес ходит — с топором?

— А? — напряглась Тужилина. И глазки ее забегали.

— С топором, спрашиваю?

— Как же без топора, ежели надумал срубить? С ним.

— А сейчас он где?

— Кто?

— Топор.

— А… Топор-то, — поправила платок на голове Тужилина. — Здесь, где ж ему быть. У сарая на чурбачке. Я завчорась курицу им зарубила.

— У вас и куры есть?

— Держим… Вот бульончик сварила. И второе Пашеньке… Да он, видишь, не ест ничего. Прямо измучилась с ним, ей-богу.

— Мы посмотрим на топор, вы разрешите?

— Валяй-гляди, коли делать нечего, — пожала плечами Тужилина и усмехнулась. — Там заодно полешко мне разруби, а то не совладаю никак. Сучковатое попалось.

— Полешко?

— Я говорю, может, подтопить придется. Вон у тебя помощники какие бравые — им в охотку. Расколют.

— Хорошо. Чуть позже, — сказал Изместьев, решив переменить тему. — А пока вот что скажите мне, Евдокия Николаевна. В тот день, когда слег, Павел Никодимович принес что-нибудь в дом?

— Не донес. По дороге бросил. Я потом бегала — подобрала. Березка молоденькая.

— Тоже у сарая лежит?

— Нет, милок. Распилила да сожгла. Ему она ни к чему, а мне мешалась. Сухонькая. Я ее мигом.

Тужилина вдруг осеклась, встала с табурета и заложила руки в боки, недовольно поглядывая на Изместьева.

— А что-то ты мне всё вопросы задаешь? Какой дотошный. Про березку, про топор. Зачем тебе?

Изместьев пересел поближе к свету, к лампе.

— Вы сказали, Павел Никодимович воевал?

— Всю войну прошел, от Москвы до Берлина. У него орденов — на подушке не помещаются.

— А характер? Боевой, соответствующий?

— Может, и был когда, — успокоившись, охотнее отвечала Тужилина. — А теперь всё больше на печи воюет. С тараканами.

— Злой он у вас? Добрый? Жадный? Какой? В двух словах.

— Окстись — какой злой. Нет. Он жалостливый… Может, и вспыхнет иной раз… Сердится, когда обижают.

— Вас?

— Зачем меня? Я сама кому хочешь… так махану, что не обрадуется.

— Стало быть, сердится? — повторил Изместьев. — Не может видеть, когда с кем-нибудь поступают несправедливо?

— Вроде так. Верно. И так бывает.

— И как в таких случаях себя ведет?

— Известно как, — пробурчала Тужилина, поглядывая на Изместьева всё более и более неодобрительно. — Кипит… Думает, воевало не растерял. Пошумит да и за бок схватится.

Изместьев приподнялся.

— Евдокия Николаевна, мы немного побеседуем с хозяином дома? Не возражаете?

— Он же, — запнулась Тужилина, — не может. Не разговаривает. Иль у вас из памяти вон?

— Не волнуйтесь, мы не забыли.

— Милок, — не на шутку встревожилась она. — Зачем это? Ты чего? Впрямь что-то худое задумал?

— Нам необходимо с Павлом Никодимовичем побеседовать.

— Это как же — больного терзать?

— Мы недолго, Евдокия Николаевна.

— Ох, — покачав головой, вздохнула Тужилина, — как же вы нам надоели, Господи.

И ускользнула в чулан, прикрыв за собой дверь.