САНЧО

САНЧО

Утром он встал, умылся и выпил кофе с булочкой. Перед уходом вошел в спальню, обнял полусонную жену, которая обыкновенно в это время еще нежилась в постели, на кухне взял приготовленный для него с вечера сверток и вышел.

В метро читал вчерашние газеты, потому что свежие утром опаздывали, их приносили уже после того, как он уходил, да ему, в сущности, было всё равно, что читать. За чтением дорога на работу казалась не столь утомительной, незаметнее и короче.

В проектный институт, где он бессменно трудился последние двенадцать лет, он привык приезжать пораньше, примерно за четверть часа до начала.

Неторопливость выгодно отличала его на улице, в метро и толпе, где люди нервничали, суетились, толкались и обгоняли друг друга.

В отдел он вошел одним из первых, а когда проходил внизу, через стеклянные двери проходной, охранник поприветствовал его и подобострастно улыбнулся. Здесь, на четвертом этаже, в отделе, семидесятилетний Силыч, как всегда, уже сидел один в просторной пустой комнате за своим столом перед компьютером при свете настольной лампы, которую он вечно забывал выключать, и писал книгу по ректификации.

В оставшееся до начала рабочего дня время он успел проветрить помещение, взять из стола секретаря начальника отдела стопку бумаги для офисной техники и включить компьютер и принтер. Остальных сотрудников отдела, которые либо немного опаздывали, либо приходили ровно к девяти, он встречал по-домашнему, мило и вежливо, со всеми здоровался и раскланивался. Они обменивались двумя-тремя ничего не значащими приветливыми словами и рассаживались за столами.

Текущая производственная работа требовала от него сегодня, чтобы он в первую очередь ответил на письма субподрядных организаций. Писем скопилось неожиданно много, и он с девяти тридцати вплоть до самого обеда, не отрываясь, просидел за компьютером, стараясь подробно и убедительно составить ответы. Из многочисленных служебных обязанностей эта, требующая обстоятельного знания операций, закрепленных за их отделом, умения принять взвешенное решение и, главное, профессионально его обосновать, ему была особенно по душе. К тому же, сегодня ему вполне удавался принятый в деловой переписке официальный слог, и он, визируя черновики у начальника отдела, как и ожидал, получил одобрение и, вернувшись к себе, с самыми незначительными поправками распечатал письма на фирменных бланках института.

Наступило время обеденного перерыва. Сотрудники отдела, весело переговариваясь, отправились в кафе, расположенное здесь же, в подвальном этаже, и комната опустела.

Оставшись один, он достал из кожаной сумки прочитанную утром газету, аккуратно расстелил ее на столе, затем вынул термос с чаем и пакет с любовно приготовленными женой бутербродами с сыром, семгой и ветчиной. Добавив в кружку с чаем немного цветочного меда из баночки, которую постоянно держал в ящике стола, и, размешав ложечкой, с удовольствием принялся за еду. Неторопливо закусывая, он повторял про себя написанный последним, перед самым обедом, и удавшийся ему лучше других ответ на бездоказательную рекламацию одного из уральских заводов.

Покончив с едой, он свернул газету и выбросил ее в корзину для мусора. Убрал баночку с медом, положил в сумку термос и пустой пакет, сложенный вчетверо, и смахнул хлебные крошки. До окончания обеденного перерыва оставалась масса времени, и он по обыкновению вышел из института, чтобы немного пройтись и подышать свежим воздухом.

Погода была хорошая. Стоял спокойный тихий летний день. Заложив руки за спину, он, не спеша, прогулочным шагом направился в сторону набережной. Шел и смотрел по сторонам, на дома, на людей, проходящих мимо, на вереницу машин, застрявших в пробке на углу Солянки и Яузского бульвара. Молодой маме помог поднять на тротуар коляску с ребенком. Улыбнулся в ответ, когда она от души его поблагодарила. Сделав привычный круг, он на обратном пути заглянул в магазин и купил для Санчо миндальное пирожное и печенье «Юбилейное» — любимые лакомства пса.

После приятной прогулки, сидя за своим столом, он никак не мог сосредоточиться на работе. Минут двадцать, глядя на экран монитора, попусту просидел над заданием смежного отдела, но так к нему и не приступил. Что-то постороннее, тревожное и беспокойное мешало ему. Чтобы отвлечься, немного развеяться и вернуть свой обычный рабочий ритм, он вышел в коридор с кем-нибудь поговорить.

Вдоль стен и на площадках лестниц, как правило, всегда кто-нибудь стоял, курил и разговаривал — сотрудники разных отделов, группками, по три-четыре человека. Мужские группы, женские или вперемешку, они собирались возле общей пепельницы и негромко беседовали. У каждого такого случайного и временного сообщества был свой предмет разговора. Говорили о том, о чем интересно или, по крайней мере, нескучно было поговорить: о недавнем шествии фашистов, к примеру, в самом центре Москвы, о последних спортивных событиях, о театре, кино или книгах, о моде и о том, кто во что сегодня одет и как выглядит, о зарубежных поездках, о предстоящих или сбывшихся перемещениях по службе, о предполагаемом, по слухам, банкротстве их института, о его перепрофилировании или продаже, переходе в частные руки, делились свежими анекдотами или мыслями — своими или услышанными. Словом, чтобы отвлечься, в любое время можно было без труда найти подходящую группку и примкнуть.

Из уважения к Петру Борисовичу, заместителю начальника экономического отдела, он включился в спор о достоинствах певцов Дмитрия Хворостовского, Филиппа Киркорова и давно умершего великого Шаляпина. Кто из них настоящий артист, а кто — просто голос. Петр Борисович современных певцов не знал и не признавал, слышать их толком не слышал, но спорил горячо. Сотрудники помоложе, среди которых была одна прокуренная и неуступчивая дама, Римма Викентьевна из строительного отдела, отстаивали свои позиции не менее темпераментно. Выяснив, в чем суть разногласий, он активно включился в спор, взяв сторону Петра Борисовича. Вдвоем, совместными усилиями, они быстро доказали, что Шаляпин, не в пример нынешним, и артист, и голос. Перекур закончился, спор иссяк, и группа распалась.

Активный живой разговор в коридоре подействовал на него благоприятно, и он, вернувшись на рабочее место, почувствовал, что давешнее чувство беспокойства, причину которого он так и не мог понять, покинуло его, исчезло, куда-то ушло. Отложив до завтра задание для отдела, занимающегося водопроводом и канализацией, он взялся штудировать отчет сторонней организации о конструкции нитьевых фильер, увлекся, и дело пошло удивительно быстро. Но тут, к сожалению, его прервали, он услышал нетерпеливые звонки, короткий и длинный, что означало, что его вызывает к себе в кабинет начальник технологического отдела.

Предложив ему сесть, Ефим Николаевич, начальник отдела, сначала туманно и долго говорил о материальных трудностях, которые переживает их институт, о перспективах роста его сотрудников, о том, что он замечен, что руководство ценит его прилежание, аккуратность и точность, и как бы между прочим поинтересовался, каковы его политические пристрастия и нет ли у него намерения стать, например, полноправным членом сегодняшней правящей партии. «Подумайте, — выдержав паузу, добавил Ефим Николаевич. — Я вас не тороплю».

Со смешанным чувством крайнего удивления и разочарования, вызванным странным разговором с начальником, он вернулся к себе. На столе у него лежал пухлый рулон чертежей строительного отдела, принесенный, видимо, в его отсутствие, и он — так как Силыч уже зажег свою лампу — наспех их просмотрел и согласовал. У него вошло в привычку последний час рабочего времени уже не заниматься текущими делами, какими бы они неотложными ни были, а просто почитать что-нибудь из художественной литературы. Всем другим писателям он предпочитал практически забытого на сегодняшний день Жоржа Сименона, считая, что этот французский писатель как никто другой умеет не только захватывающе построить интригу, но и удивительно тонко и глубоко раскрывает душу потерявшегося в жизни, слабого одинокого человека.

Рабочий день благополучно закончился, и Четкий Сергей Иванович предложил ему вместе сходить на футбол, а Коля Бражкин, хитровато подмигнув, позвал на дискотеку в ночном клубе. Самуил Кадиевич, деликатно взяв его, как девушку, под локоток, поинтересовался, не согласится ли он скоротать вечерок в кругу его многочисленного семейства.

На все предложения он смущенно улыбался и пожимал плечами. Это была своего рода игра, легкий невинный розыгрыш, возобновлявшийся каждый вечер перед уходом. Сотрудники отдела слегка подшучивали над ним, намекая, что он слишком замкнут, малообщителен, ведет какой-то несовременный образ жизни, после работы почему-то непременно спешит домой, к жене, тогда как в городе столько всего интересного. Они знали, что он не примет их предложения, и приглашали развлечься лишь для того, чтобы позабавиться его смущением.

Домой он возвращался в часы пик. В метро было душно, пахло бомжами и смрадным мужским потом. В раздражающей тесноте трудно было сохранить ровное спокойное настроение, с которым он вышел из института. Тем не менее, несмотря на грубость и толкотню, он, пока ехал, вспоминал прочитанные страницы и пытался возобновить в памяти грустное впечатление, навеянное прекрасной книгой Сименона.

Жена встретила его приветливо, с привычной сдержанностью.

Он похвалил ее платье, прическу, прошел на кухню и сел за столик. Как обычно, ужин для него уже был накрыт. Жена готовилась к приему гостей, которых приглашала достаточно часто, не реже трех раз в неделю. Не выходя из комнаты, где она сервировала стол, жена рассказала, что, во-первых, утренние газеты принесли сегодня после его ухода и они лежат, как всегда, на ночном столике, в спальне. И, во-вторых, бутерброды, приготовленные на завтра, — в полиэтиленовом мешочке, в холодильнике, как обычно, на средней полке.

Поблагодарив за ужин, он перед уходом поинтересовался, кого она ждет в гости сегодня вечером. Она ответила, что придут девочки из редакции и ее давние близкие друзья, с которыми она училась еще в школе: архитектор с женой и один художник-график, не очень, может быть популярный, но понимаемый и ценимый истинными знатоками живописи.

«Это всё люди, — добавила она, — которых ты не знаешь, а мне с ними интересно».

В спальне он снял деловой костюм, надел джинсы и куртку.

Провожая, жена подставила щеку для поцелуя и посмотрела ему в глаза, тем самым спрашивая, в котором часу ждать его возвращения. Он понял, что ей не хотелось бы знакомить мужа с ее личными друзьями, не хотелось бы, чтобы он смущал их своим присутствием. И он сказал, что Коля Бражкин пригласил его сегодня в интернет-кафе, он не смог отказать приятелю и вернется скорее всего не раньше одиннадцати.

Час пик миновал, в метро было значительно свободнее, и до станции «Павелецкая» он доехал без затруднений, сидя, думая теперь только о Санчо, об их скорой предстоящей встрече.

На эскалаторе он поднялся в просторное здание вокзала. В зале, где размещались камеры хранения, он через головы пассажиров, толпившихся в очереди, привычным жестом поприветствовал знакомого кладовщика. В ответ тот понимающе кивнул, минуту-другую отсутствовал и вынес и выставил на прилавок его багаж, попросив пассажиров посторониться и разрешить человеку забрать свои вещи.

Это был вытянутый прямоугольный ящик довольно больших размеров. По боковым сторонам его через равные промежутки были вырезаны яйцевидные отверстия, затянутые цветной фольгой. Сверху на крышке позвякивало тяжелое ручное кольцо, и было крупно выведено белой краской: «Не кантовать!» По торцам — двустворчатые дверцы с английским замком.

Щедро расплатившись с кладовщиком и поблагодарив его за заботу, он взял ящик, отошел с ним к краю платформы, где не так людно, достал ключ и открыл передние дверцы.

Санчо радостно взвизгнул, поскулил и лизнул руку хозяина. Он щурился и часто моргал, все четыре лапы его от перевозбуждения мелко дрожали. Позволив потрепать себя за ухом, он выпрыгнул, закрутился волчком, гавкнул и, оттого что снова на свободе, припустил вдоль платформы с такой резвостью, с таким пылом и страстью, что пассажиры, ожидавшие электричку, либо вздрагивали и останавливались от неожиданности, либо шарахались в испуге в сторону.

Это был крупный долгобудылый фокстерьер чистой масти. Шерсть его по бокам лоснилась, палевые подпалины потускнели. Весь он казался неухоженным, похожим на бездомных псов, но был невероятно подвижным, живым, игривым, постоянно излучающим радость, с открытым пытливым взглядом, вопрошающей ликующей мордой, чем вызывал улыбку не только у хозяина, но и у большинства прохожих.

Понаблюдав, как Санчо с наслаждением бегает, разминая затекшие мышцы, он вычистил ящик, положил в него еду на завтра, сменил воду и сдал конуру снова в камеру хранения.

Из здания вокзала они вышли на многолюдную площадь.

На перекрестках, перед светофорами, чтобы не рисковать, он брал Санчо на руки и переносил через проезжую часть. Они перешли Москва-реку по Краснохолмскому мосту и спустились вниз, на набережную.

Солнце садилось чуть правее, за Якиманкой. На теплый асфальт легли тени больших каменных зданий.

Хозяин вышагивал степенно, неторопливо. Закатное солнце временами высвечивало на его лице застенчивую улыбку. Он был доволен собой и всем, что его окружало, шло, двигалось навстречу и мимо.

Санчо то семенил рядом, то убегал вперед, то отставал, обнюхивал и метил пригорки, кусты, деревья, гранитное основание набережной, затем возвращался, чтобы получить из теплых ладоней хозяина то, что ему причиталось, печенинку или кусочек пирожного, и снова убегал. У высотного здания на Котельнической набережной ему пришлось ненадолго взять Санчо на руки, потому что под аркой, рядом с хорошенькой девушкой стоял без поводка черный дог, встречи с которым на всякий случай лучше было избежать. На руках Санчо вел себя самоуверенно, агрессивно и дерзко, словно хозяину что-то угрожает, и пес, не щадя живота своего, готов его защищать. Здесь и дальше тротуар был слишком узок, слева непрерывным потоком мчались машины, справа близко подступали дома, о том, чтобы резвиться и бегать в этом месте, не могло быть и речи, и Санчо, все понимая, дисциплинированно прошагал этот рискованный путь у ног хозяина.

На углу они постояли возле кинотеатра «Иллюзион». Кинематограф их вовсе не интересовал, тем более специальный, архивный, для ценителей и профессионалов, но они все-таки полюбопытствовали, каков репертуар на текущий месяц, и отправились дальше. Дружно перебежали узкую улицу на зеленый свет, перешли мост через Яузу, свернули налево и вниз, и отрезок пути под широким Устьинским мостом, где снова сложно пересекались маршруты городского транспорта, Санчо вновь прокатился на руках.

На шумной набережной он поставил Санчо на парапет Москва-реки. Чуть правее от них, внизу, причаливал речной трамвайчик, бился, чмокая бортами о пристань дебаркадера. Санчо залаял, напрягся, с любопытством вытянул шею, и хозяин подумал, отчего бы не доставить псу и себе удовольствие и не прокатиться по реке при такой чудесной погоде.

Они взяли в кассе билеты, и сошли на палубу. Для Санчо это был подарок, сюрприз. Они устроились на корме, где совсем не было пассажиров, и пес, положив лохматую морду на передние лапы, довольно урчал, с интересом разглядывая курчавый пенный след, выползавший из-под трамвайчика, следил, как разбегаются мутные волны, как проплывают мимо дома и провалы улиц.

Сошли они на другом берегу реки, у Театра эстрады, и поднялись по ступенькам на площадь. Огромный рекламный щит приглашал посетить недавно поставленный мюзикл. Спустившись в подземный переход, они пересекли широкую проезжую часть, потом, уже наверху, узкую боковую улочку, и оказались в тихом уютном скверике, где Санчо вволю можно было поиграть и побегать, ничего не опасаясь.

Они так и поступили.

А потом хозяин нашел пустую лавочку в уютном месте, сел, а Санчо запрыгнул и прилег рядом с ним.

Свесив на бок язык, изредка позевывая и клацая зубами, пес уже в который раз слушал, как хозяин унылым голосом рассказывает ему о доме, о работе и о жене, которая отказывается иметь детей и не хочет, чтобы в доме жила собака, а он устал, ничего не может с этим поделать, и иначе не может, уже не в силах что-либо изменить, поправить или начать заново, он слабый, потерявшийся человек, и как все-таки хорошо, что у него есть он, Санчо, настоящий, верный и преданный друг, главная его радость, смысл и оправдание жизни.

Вошел он тихо.

О недавних гостях напоминал едкий запах выкуренных сигарет, в беспорядке сдвинутые кресла и стулья, гора грязной посуды на кухне.

Жена сидела перед трюмо, в тонком шелковом халате, спиной к нему, смазывая на ночь лицо питательным кремом. Движения ее были замедленны, плавны — как всегда, когда она погружена в себя, о чем-нибудь глубоко задумалась.

Он не стал ее отвлекать. Прошел на цыпочках в свою комнату, завел будильник на семь утра, разделся и лег. Взял книгу, лежащую на прикроватном столике, чтобы немного почитать перед сном, но тут же раздумал и выключила бра.

Уже засыпая, он почувствовал, что жена села в изножье его постели.

Он включил свет.

Она сидела спокойно и не мигая смотрела в стену поверх его головы. Лицо ее было печально и бледно. Последнее время он не раз наблюдал ее в таком состоянии, но не знал, что с ней, и никогда не спрашивал. В нем шевельнулась жалость к ней. Ему вдруг подумалось, что она, может быть, хочет близости, и, потянувшись, мягко взял ее за руку.

Она вздрогнула и отшатнулась. Непонимающе посмотрела на него, высвободила руку, о чем-то глубоко вздохнула, поднялась и ушла к себе.

Утром он встал, умылся и выпил кофе с булочкой. Обнял жену, дремавшую в своей постели, захватил приготовленный для него с вечера сверток и вышел.

В метро он читал вчерашние газеты.