3. ВОЗМУЖАНИЕ

3. ВОЗМУЖАНИЕ

Сказать, что найдёныш стал в этой семье любимцем, ничего не сказать. Хотя вначале только «мелкий» Брянцев принялся выхаживать камышово-кошачьего сиротку, через несколько дней уже и Ваня, и Тася, и дочь, и старший сын — все понемногу включились в этот воспитательный процесс. Каждый старался по мере возможностей подкармливать стремительно растущего Ивана Ивановича чем-либо «вкусненьким» или «слатеньким»… Но вот что примечательно: ещё будучи малым котёнком, их питомец принимал все эти знаки внимания, сострадания и обожания, как должное. Точнее — со спокойным достоинством.

Оно, это спокойное, а со временем даже и несколько величавое достоинство становилось месяц от месяца, можно сказать, образом его поведения. То было достоинство силы — и достоинство красоты. И достоинство души четвероногого, но всё же одухотворённого существа, сознающего за собой все эти качества. Достоинство самоуважения и гордости — но не гордыни… Иван Иванович охотно и без всякого кокетства принимал ласку от своих хозяев, более того, ему нравилось, когда кто-то из них поглаживал его по спине. Но сам не ластился, не тёрся, мурлыкая, о хозяйскую ногу. Разве что к Феде, главному своему «гувернёру», проявлял более тёплую благосклонность: лишь к нему он иногда сам прыгал на колени и клал ему голову на грудь. Но «тетёшкаться» с собой не давал никому, тискать себя не позволял. И когда, например, Верушка в припадке нежности к приёмышу пыталась делать с ним именно это — прижать к груди, зацеловать, приговаривая что-либо вроде: «Ой, Ван Ваныч, пусечкин-лапусечкин мой, как же я тебя люблю, как же я тебя сейчас замучаю!» — он, не возмущаясь, не фыркая и уж, конечно, не царапаясь, с грациозной плавностью освобождался из объятий девчонки…

И, разумеется, не давал себя гладить никому из гостей брянцевского дома, отстранялся от их рук, горделиво и спокойно подняв голову («Словно Багира на картинках в книжке про Маугли!» — так определил эту осанку Федя). «Ишь, ндравный!» — поначалу говорили гости и соседи. «Не ндравный, а — цену себе знает», — возражали Брянцевы. И были совершенно правы. С каждым новым месяцем и даже с каждой новой неделей жизни под людским кровом у камышового приёмыша появлялось всё больше оснований для того, чтобы осознавать себе цену, причём всё более высокую.

Уже к зиме Иван Иванович превратился в крупного и высокого кота, с гладкой шоколадной шерстью, а весной налился силой, и видно стало, как даже просто при ходьбе у него под шкурой поигрывают мускулы. «Ну, Ван Ваныч как бы школу шейпинга прошёл!» — заметила Верушка, всё более насыщавшая свой талабский говорок новомодными словечками во время своих поездок в город…

Впрочем, защищать брянцевскую живность наш герой начал, ещё не став богатырём. Первой же осенью его хозяева смогли оценить его прыгучесть. В ноябре солнце пригрело чуть не по-летнему, и Тася с Федей, расстелив перед домом большие полотна брезента, сушили на нём россыпи зерна, подмокшего во время уборки. Тут же и стая ворон появилась. Несколько раз Федя шугал этих каркуш, они взлетали, но через минуту-другую возвращались. Иван Иванович сидел поодаль, на крыльце, и спокойно наблюдал за вороньим разбоем. И вдруг, когда одна из птиц не взлетела, набрав зёрен в клюв, а нагло уселась на их слой, мальчик впервые услыхал боевой вопль своего питомца — резкий и пронзительный. И увидал, что юный кот буквально летит с крыльца по направлению к вороне. Через миг она уже лежала с перекушенным горлом.

…Множеством завидных боевых качеств отличался Иван Иванович, но прыжок был действительно его «коронным номером». Не один пернатый хищник пал жертвой этих прыжков. И впрямь: никого рядом нет, и поодаль тоже никакой опасности, можно без особой оглядки упасть на молодого курёнка или на утёнка и спокойно подняться с ним в воздух. Но в самый миг приземления падал на хищника кот, пролетевший по воздуху такое расстояние, какое не под силу даже очень прыгучей домашней кошке преодолеть и в два прыжка. То был поистине полёт, а не прыжок!.. Со временем, повидав целый ряд таких полётов своего воспитанника, Федя стал понимать причину их невероятной дальности. Задние лапы кота, сжимались в два комка — и при толчке распрямлялись, как две тугие и отпущенные на волю пружины. Передние же лапы в полете он подбирал под себя, и всё его тело, вытянутое над землёй, становилось подобно не то маленькой ракете, не то стреле, пушенной с тетивы могучего лука. Причём дикий и жутковатый вопль вырывался из его пасти уже в конце полёта, рядом с противником, и этот вопль оглушал хищника, на какой-то миг парализовывал его…

— Вот что значит — много веков прожить в плавнях, на болотистой почве: только там до таких прыжков дорасти можно, — заметил Степан Софронович, когда его юный друг поведал ему о разгаданной им тайне «полётов» Ивана Ивановича. — Чтоб, например, с одного островка на другой перемахнуть и точно на цель приземлиться, такую способность зверь тоже ведь только во множестве поколений может выработать. Разве что белки-летяги с дерева на дерево так перескакивают… Рысь — и та на такие дальние прыжки не способна.

В том, что рыси, обитательницы талабских глухих лесов, и камышовые коты — хоть и родственники друг другу, но очень дальние и вовсе не дружественные, — в том Федя убедился на вторую зиму пребывания Ивана Ивановича у Брянцевых. Поединка своего питомца с лесной хищницей мальчик не видел, — но поединка не произошло. А произошло в буквальном смысле слова противостояние двух животных. Друг против друга стояли два представителя семейства кошачьих, относящихся к разным его видам…

Однажды вечером, причём не очень поздним, со стороны огорода раздались визжащие и рычащие вопли — такие громкие, что их в доме сразу расслышали. Судя по тембру, одни вопли исходили из горла Ивана Ивановича, другие — тоже были вроде бы кошачьими, хотя так душераздирающе и люто вряд ли могла вопить домашняя кошка. Брянцевы метнулись из дома — но, едва выбежав на крыльцо, увидели своего приёмыша, подходившего к дому по утоптанному снегу. Причём шёл он с явно торжествующим видом, с ещё более, чем обычно, гордо поднятой головой на вытянутой почти вертикально шеей. И, главное, его огромный и мощный хвост тоже торчал вверх вот уж точно трубой. Этот хвост мог служить в тот миг самым красочным и зримым ответом на вопрос, почему собратьев нашего героя зовут камышовыми котами. Хвост, вытянутый вверх, один к одному и по цвету, и по форме напоминал отдельно взятую камышовую палку. Ну, может быть, кому-то из сугубо городских людей этот хвост мог бы напомнить микрофон, да, этакий длинный большой микрофон, из тех, что устанавливают в залах на концертах для звукозаписи. Но Брянцевы с такими аудиоприспособлениями не знавались и потому чуть не в голос вскрикнули: «Ну, чисто камышина торчит!»

А потом они кинулись по следам своего любимца, которые вели к забору, отделявшему ближний приусадебный участок от более дальних, недавно приобретённых угодий, от большого картофельного поля, которое выходило на опушку леса… У самого забора следы Ивана Ивановича обрывались, а примерно в метре от них на снегу виднелись следы другого зверя. «Рысь!» — ахнул Ваня и, вглядевшись в те следы, в их изгибы, заключил: «Стало быть, они тут с нашим Ван Ванычем постояли друг против дружки, поорали один на другого, да и повернула рысь восвояси… Гляжь, вон её лапищи-то аж чуть не до земли снег растопили. Видать, не одну минуту они тут впёршись в наст были. Ан прыгнуть-то на нашего её духу не хватило! Вроде как в гляделки играли. Ай да Ван Ваныч, переглядел рысиху, перезыркал, перестоял!..»

Федя легко представил себе это противостояние приозёрного кота и рыси. Две больших кошки, каждая упёршись передними лапами в снег, смотрят друг на друга, время от времени издавая рычащие и визжащие боевые кличи. У обеих — огромные свирепые круглые глазищи одного и того же зеленовато-желтоватого оттенка. Одна кошка — дикая лесная хищница, чьи даже давние предки никогда не служили человеку; она пришла к людскому жилищу, чтобы похитить в корм себе и своим детям кого-то из мелкого скота или домашних птиц… Другая кошка — тоже дикая, но зов предков, когда-то в давних веках живших рядом с человеком, помог ей одомашниться под кровом добрых людей. Потому-то она и встала против лесной хищницы, заслоняя ей собой путь к добыче.

Конечно, рысь, даже если она не отличалась огромными размерами, была крупнее своего камышового супротивника. Но, видно, что-то в нём показалось его врагине таким смертельно опасным, что она не решилась вступить в ним в бой. Поединок оказался лишь боем взглядов и глоток…

И Федя, осмысливая произошедшее, подумал: «Прав папка, — переглядел рысь наш Иван Иванович!» И, словно воочию, младший Брянцев увидал, как свирепо, впрямь по-звериному, ощеривается пасть его любимца, обнажая длинные и острые клыки. Они были намного крупнее клыков Маркиза, кота могучего, не раз дравшегося даже с овчарками, но — кота домашнего. Словно наяву, Федя увидел, как поднимаются за ушами найдёныша кисточки (обозначившиеся лишь на втором году его жизни) единственно пушистое, что выделялось на его гладкой и твёрдой шерсти. Как топорщатся его длинные и жёсткие усы, как бешено бьёт он своим камышовообразным хвостом по снегу. Как дыбится его загривок и грозно выгибается спина с двумя продольными светло-шоколадными полосками на ней… И — самое главное — глаза! — Федя воочию увидел, как зажигаются и вспыхивают они, как летят из них жёлто-зелёные молнии. Да, тут было чего испугаться даже рыси!

Юный сельский натуралист легко мог всё это себе представить: он уже не раз видел своего питомца почти в таком, воинственном состоянии… А в первый раз — ещё когда приёмыш только-только стал превращаться из малого котёнка в юного кота. Можно сказать, находился в переходном возрасте…

И случилось так, что единственный из трёх щенков Джульки, не отданный «в люди» и получивший кличку Малыш, решил поиграть с брянцевским найдёнышем. Но поиграть по-своему. Как существо высшего порядка с чем-то малохольным и незначительным… Он подошёл к юному Ивану Ивановичу, не ждавшему от него никакой пакости, и повалил его ударом лапы наземь.

Однако приёмыш тут же не просто вскочил — подскочил, как мячик, и, впервые на глазах Федюшки, спешившего к нему на помощь, встал в ту самую боевую стойку: зашипел, ощерил пасть и выгнул спину. Потом пронзительно взвизгнул, — можно сказать, что у него в ту пору происходила «ломка» голоса, и вопить, издавая воинственный клич своих камышовых предков, он ещё не мог. Но уже был в состоянии защитить себя… Малыш, однако, был ещё только щенком и не вдруг понял смысл этого преображения кошачьей внешности. Он неуверенно двинулся в сторону кота, для храбрости слабенько тявкнув.

Это ему дорого стоило. Камышово-кошачий отрок проехался ему лапой по глазам, да так, что щенок мог и впрямь ослепнуть. Верушка, также ставшая свидетельницей этой стычки, сказала, что звуки, которые издавал Малыш, катясь визжащим лохматым кубарем в будку, под защиту матери, были «покруче» песен самых «расстёгнутых» рок-групп… Джулька, однако, проявила мудрость. Вначале она лизнула глаза своему отпрыску и облизала довольно-таки глубокую царапину на его мордашке. Когти юного Ивана Ивановича, видно, были уже не младенческими. После чего она повернулась в сторону кота, который было побежал вослед щенку и приблизился к собачьей будке. Он остановился и снова оскалился, уперев передние лапы в землю. Тут-то Федя впервые увидал я то, как может кот стучать хвостом — пусть пока ещё только хвостиком — по земле… Джулька же легла у будки, закрывая вход в неё. Глядя на подросшего котёнка, готового к битве, она несколько раз лениво рыкнула. И этим мирным, хотя и строгим ворчанием, и всем своим видом она показывала брянцевскому приёмышу, что драться с ним не намерена, лишь не хочет пускать его в своё жилище, где спрятался её неразумно-задиристый и справедливо наказанный детёныш.

Камышовый четвероногий подросток, видимо, немного поразмыслив, отозвался на Джулькино миролюбивое ворчание, громким мяуканьем, тоже лишённым всякой агрессивности. Хотя нотки горделивого торжества в том мяуканье уже слышались… На том всё и кончилось.

— Да-а, приёмыш у нас неробкого десятка вырастает, — заметил однажды, говоря о возмужании Ивана Ивановича, хозяин дома. Он сидел на крыльце рядом с обоими сыновьями, отдыхая после многочасового рабочего дня. — Вроде бы по стати ещё котёнок, а на морду глянешь да на повадки — не, видно, бойцом ростет. Что-то в морде у него тигрячье, — говорил старший Брянцев.

Федя же, соглашаясь с отцом в главном, всё-таки возразил ему с некоторой обидой за своего питомца:

— Пап, ну какая же у нашего Ван Ваныча морда?! У него — лицо! Вон, смотри, какое умное… Сообразительный растёт — просто жуть! Головастый, да и добрый…

— Да, — поддержал «мелкого» Николай. — Ни цыплят не забижает, ни гусенят, как другие кошки. Он у нас хоть боевунный растёт, но… интеллигент!

— Он — не интеллигент, — не согласился младший Брянцев и со старшим братом. — Он — аристократ. Промеж других котов в нашем Старом Бору он — как князь Александр Невский на новгородском вече. Вот! И у него — лицо, а не морда.

— Ох, Федюшка, — с улыбкой мотнул головой Ваня, обнимая обоих сыновей, сидевших по обе стороны от него, своими тяжёлыми ручищами, — начитанный ты стал такой, что тебя уж и понять не вдруг можно. Скажешь тоже — артистократі Мы люди простые, мужики, одним словом. И забывать по то не след никому, что он из мужиков, даже если он и высоко взлетевши. И ты не забудь, Федюнька, даже, допустим, когда в городе учиться будешь и там останешься… Верушка — другой коленкор. Она — девка, выйдет замуж, а там куда ейный муж её повернёт, в ту сторону глядеть и будет. Ежели только сама верховодить над ним не станет. Нойма такое дело в семьях частое, да толку с него никакого… А когда мужик забывши, что он мужик, то рано ли, поздно ли, но мордой в грязь чухнется. Так-то, ребята…

Ваня помолчал, а потом снова завёлся на словоизлияния, что вообще-то с ним редко бывало, особенно в последнее время: так заматывался он в многочисленных своих трудах. Но тут он почувствовал, что самый час пришёл сказать сыновьям веское слово:

— …И кот у нас мужицкий, крестьянский ростет. А что боевой — так тот же твой Невский, да и Жуков тоже что бы без мужиков делали на войны? Мужик за свою землю бьётся — он-то Россию и спасает. Как тот же наш дед Иван, прадед ваш. Уж как его власть гнобила, сколько обид у него было — а как воевал!.. Теперяшняя-то власть на мужика… эх, не могу я, Федька, при тебе про эту власть говорить. Прошлая мужику руки вязала, да всё ж в гроб не вгоняла. А под конец, лет семь-восемь назад, так вроде и руки нам развязали. А эти… Вот и армия вразнос у нас пошла из-за этого бардака!

— А мне-то ведь уж скоро в армию, — вставил своё слово Колька.

— И всё равно — у Ван Ваныча лицо, а не морда! — продолжал настаивать на своём Федя.

— Ну, спорить не буду, сынок. Пусть лицо у него, тебе видней, твой же он вскормленник… А всё ж, ребята, — продолжал старший Брянцев, — не по нутру мне эта мода городская. Про собак говорят — сказать «кобель» и «сука» стесняются. Всё «девочки» у них да «мальчики». Тоже, нашли мне девочек-мальчиков! Нет уж, мужского роду пёс, так он кобель и есть. А женского — сука она всегда и будет. И нечего тут стесняться. И в книжках так писано, а писали их люди поумней теперешних. Пушкин тот же… А то — «девочки-мальчики» — тьфу! вот уж истинно суки, прости Господи. Нет, ребята, это всё… как там Верушка-то говорит… проколы, да?

— Не-а, не приколы, — ответил со знанием дела Николай. — Это стёб, так Верка говорит.

— Во-во! — с вдохновенным гневом подхватил Ваня. — Стёб! Выстебываются там они. Я же не совсем тёмный, восьмилетку кончил, а уж армия раньше развитие давала — дай Бог! Да и ваши дед с бабкой, царство им небесное, кой-чего доброго мне в мозги вложили. Это сейчас мне неколи стало читать-то… А уж про мамку-то вашу вообще не говорю: в городе учившись была. А слушаем с ей радио или телик смотрим, когда минута выпадет, — ни х… ох, половину слов не малтаем. Ровно не по-русски говорят. Выстёбываются, это уж точно. Вот и добыстёбывались — пахать-сеять скоро некому станет. Эх!..

И отец Федюшки и Коли вновь замолк во гневе. Не мог он даже и по трезвому делу говорить о порядках, событиях и власти в стране без крепкого словца. А при детях, особенно при Вере и Феде, материться тоже не мог. В этом состояло одно из немногих, но всё же существенных отличий Вани Брянцева от большинства других мужиков Старого Бора…

…А мне думается вот о чём. Что, если камышового найдёныша назвали бы в доме Брянцевых не Иваном Ивановичем, не в честь богатыря-деда ему дали бы имя, и не присвоили бы ему отчество в честь хозяина дома? Нарекли бы, недолго думая, какой-нибудь привычной в обиходе кличкой, ну, допустим, тем же Малышом, как его сверстника-щенка? А вот щенка стали бы величать Иваном Ивановичем, — что было бы тогда?!

Не хочу гадать, но мне представляется, что первое столкновение юного уроженца приозёрных плавней с юным псом тогда закончилось бы не в пользу первого. И противостояния кота и рыси тоже бы не произошло. Да и вся судьба камышового приёмыша Брянцевых была бы другой.

Поверьте мне: много, очень много значит имя для живого существа. Как для кота, так и для человека. А отчество — не меньше…

Не морда, а лицо у моего кота,

И всё в нём — сила, всё в нём — красота!

Такой стихотворный вывод сделал начинающий поэт Федюшка Брянцев после разговора с отцом и старшим братом о возмужании своего питомца. И, в общем-то, юный натуралист был недалёк от истины, утверждая, что Иван Иванович — аристократ. Но не в одной лишь горделивой осанке камышового кота состоял этот его аристократизм, не в грациозно-молодеческой походке и посверкивании его гладкой и твёрдой шерсти над играющими мускулами. А в том, как было уже сказано, достоинстве, с которым Иван Иванович вёл себя по отношению к окружающему миру. К людям и животным… Он действительно не «забижал» никого из сельских «братьев наших меньших», не только брянцевских, но и другим староборцам принадлежавших. Ни кошек, ни собак, ни телят, ни ягнят. Ему не было нужды ни перед кем заискивать, вплоть до самых свирепых псов, если они ему встречались во время его выходов из хозяйской усадьбы. Видимо, по своей телепатической «собачьей почте» Джулька и Малыш оповестили всех окрестных своих сородичей, что с этим котом лучше не связываться. Но сам Малыш со временем перестал бояться усатого приёмыша, а тот ни единым шевелением своих усов не намекал ему на его давнюю щенячью глупость. Однако же было бы погрешить против истины, сказав, что Иван Иванович подружился с Малышом. Дружбы как таковой у кота ни с кем не возникло.

И с Малышом, и с коровами, и с овцами, и с драчливым петухом, и с конём Воронком, и со всеми-всеми обитателями брянцевского подворья он находился в ровных и спокойно-добрых отношениях. Никого не выделял, никого не одаривал даже лёгким намёком на неприязнь или на симпатию. Но и нельзя сказать, что смотрел надменно, свысока, — нет, просто, что называется, держал дистанцию. Разве что Феде удавалось различать некоторые тонкости и оттенки во взглядах своего питомца на его четвероногих и пернатых собратьев по жизни в доме Брянцевых. Юному книголюбу стало заметно, к примеру, что к двум козам — к потомству козы Нюськи — найдёныш относится немножечко теплее, чем к прочей брянцевской живности. Всё-таки это были его родичи по источнику младенческого питания. Наверное, камышовый кот ощущал сие своеобразное родство. По крайней мере, эти две козы были единственными существами среди брянцевского скота, которым наш герой позволял не только приближаться к себе, но и лизнуть себе спину или бок…

А ещё Федюшка видел некий оттенок лёгкого презрения, с которым его воспитанник смотрел на кошек. То есть — вообще на всех котов домашних… Ну, может быть, то была просто ирония: дескать, тоже мне родственнички, братья и сестры нашлись, только и ждут, что им кто-нибудь подаст пропитание, пятки готовы лизать кому угодно, даже врагам своих хозяев всего лишь за блюдце молока или за кусочек колбаски!

Сам же Иван Иванович никогда и ни у кого не просил еды. Даже у Феди, своего любимца. То, что Брянцевы кормят его, он воспринимал, как должное… Вообще надо сказать, что именно в доме, в стенах и под кровом он проводил не так уж много времени. Конечно, и в доме у него было «своё» место, даже два, одно для зимы, коврик в Фединой и Николая комнате, рядом с печной лежанкой, другое — летнее, тоже коврик, но в коридоре, перед дверью на крыльцо. Но даже и в холодное время он редко возлежал на этих ковриках. Летом он вообще предпочитал два логова на воле, им самим обустроенных. Одно помещалось на верхушке старой берёзы: там когда-то на тележном колесе гнездились аисты, но потом они перебрались на дерево чуть подальше от дома, а колесо осталось. Вот это колесо, прочно, искусно и надёжно выстланное травами, пухом и шерстью (Федя, однажды вскарабкавшись на берёзу, был поражён: как это удалось коту столько всего затащить туда и столь мастерски уложить!), и стало «верхним» гнездом брянцевского найдёныша. И — своего рода наблюдательным пунктом, сторожевой заставой и засадой: именно оттуда, с верхушки берёзы, возвышавшейся над двором, Иван Иванович нередко вылетал стрелой, чтобы с оглушительно-резким воплем упасть на какого-либо врага хозяйской живности, по воздуху или по земле проникшего во двор…

Второе же логово он обустроил себе на краю огорода, в земляной щели, которая когда-то, до появления в брянцевском доме холодильника, служила ледником. Эта щель уже много лет была заброшена и почти уже обвалилась, осыпалась. Уроженец приозёрного берега, хорошо поработав своими лапами и огромными когтями, и там оборудовал себе логовище-нору. Но в неё он забирался чаще всего, когда летом наступала ломовая жара… Однако жизнь показала его хозяевам, что и там, подрёмывая, он остро чуял приближение своих возможных супротивников.

И вот, при том, что Иван Иванович столько времени, говоря талабским словцом, «блыкал» вне дома, проводил в огороде, в саду, в зарослях окрестной природы, — всех Брянцевых приводила в сущее изумление чистота его шерсти. Само собой, ни о каких даже микроскопических признаках шелудивости, блохах и тому подобной нечисти не шло и речи. Но Федя, самым тщательным и пристальным образом рассматривая своего воспитанника, приходившего в дом после целодневной отлучки, ни разу не разглядел на его шкуре ни песчинки, ни пушинки, не то что репейных шишек или каких-либо колючек. Приёмыш всегда выглядел так, словно его хорошо просушили феном после тёплой ванны. «Даже с шампунем!» — добавила Верушка, которой однажды пришло в голову подобное сравнение. Она же придумала и следующее ласкательное прозвище: «котик-чистоплотик». После чего Федюшка, не терпевший соперничества в словотворчестве, сочинил ещё несколько строк поэтической хвалы своему любимцу: Как чист найдёныш камышовый наш, Хоть справа на него, хоть слева гляжь. Таких же чепурушных не отыщешь Других зверей, хоть повстречай их тыщу!

Правда, Верушка опять навела на него огонь своей критики: дескать, «гляжь» и «чепурушный» — это по-талабски, а не по-русски, и надо книгочею выучиться литературному языку, прежде чем за стихи браться. Но на этот раз юный автор лишь лениво отмахнулся: «Язва ты, Веруха, и ничего в поэзии не понимаешь!..» Что же до образцового санитарно-гигиенического состояния одомашненного дикого кота, то оно, вероятнее всего, тем и объяснялось, что он действительно очень любил купаться. Летом — в ближней речушке, бегущей по дну древней старицы к Талабскому озеру, зимой в снегу, в только что наметённых сугробах, радостно в них кувыркаясь и столь же радостно мяукая. К тому же сама шерсть Ивана Ивановича, плотная, гладкая и твёрдая, не давала возможности всяким соринкам прилипать к ней и застревать в ней.

Но камышовый кот и сам по себе, по всё тому же аристократизму своему впрямь был чистоплотен и аккуратен. Вот уже чего не боялась Тася никогда — так это того, что он нежданно вспрыгнет на стол, накрытый к обеду. Или что устроит разор в каком-либо хранилище продуктов. Куда там! — Иван Иванович не то что объедки не трогал, но и случайно упавшие куски мяса или какого-нибудь иного съестного со стола… И не приходилось Тасе и Верушке, в отличие от большинства женщин, у которых в доме есть кошки, всплескивая руками, ахать, охать и кричать: «Опять нагрезил! Опять нагамзил!» — так обычно талабские женщины порицают непотребные действия своих разбойных или неаккуратных котов (впрочем, иногда подобные их восклицания направляются в адрес мужей и детей). И за все годы жизни приёмыша в брянцевском доме ни разу Тася не подметала с пола кошачий помёт, причитая: «Ну, набрязгал, засранец!» — едва лишь перестав быть сосунком, он не давал к этому повода…

Он с самого начала ел только то, что ему давали хозяева, прежде всего — Федя, причём в одной и той же красивой миске. Со временем все Брянцевы вот ещё что заметили: кот намного охотнее поглощает пищу именно тогда, когда сами хозяева трапезничают за столом. Потому-то и появилась у него привычка — пусть не каждый день, но всё-таки часто — появляться в доме к ужину, когда все или почти все домочадцы собирались за столом вместе. Он входил в комнату всё с тем же спокойным достоинством, и ничто в его облике не говорило о голодном нетерпении. Он садился неподалёку от стола, рядом с заранее поставленной для него миской, и каждый из его хозяев, кто в такой миг смотрел на него, не мог увидеть в его огромных зеленовато-желтоватых глазах ни выжидательного взгляда, ни тем паче просительного. Иван Иванович всем своим обликом выражал для собравшихся за столом примерно вот что: «Я — такой же, как все вы, равный вам, я — член вашей семьи, вы собрались поужинать, — что ж, и я не буду нарушать семейную традицию, присяду с вами за компанию…» Да и любая другая грань его отношений с Брянцевыми говорила об одном: обитатели этого дома были для него своими, родными — и всё тут.

А все прочие жители Старого Бора и других населённых пунктов как бы и не существовали для брянцевского кота. Он их видел — но не замечал. И уж тем более не подпускал к себе…

А вот по отношению ко всем Брянцевым, без исключения — к их настроениям и состояниям души и тела — у Ивана Ивановича с первых же месяцев его жизни в этом доме стала проявляться какая-то действительно сверхъестественная интуиция. Уже в первую зиму под брянцевским кровом кот стал понимать, кому из домочадцев радостно, кому не очень весело, а кто и угнетён чем-нибудь…

К весне Тася, никогда всерьёз ничем не хворавшая, сильно застудилась. Где — и сама не знала. Куча всяких забот у любой сельской женщины, и почти в каждой из этих забот, разгорячась и вспотев, можно такую хворобу подхватить… Ну, с простудой-то хозяйка брянцевского дома скоро справилась: мёд, малина, жаркая банька (а она у Брянцевых была отменной) да всякие отвары, которые изготавливал начинающий знахарь Федя, сделали доброе дело. А вот резкая ломота в пояснице не только не проходила — ещё сильней становилась. Не то что нагнуться — перевернуться, лёжа, с боку на бок, и то больно было. И ничто не помогало, ни растирки, ни всякие лекарства из бывшей медсестринской аптечки. Федя накладывал на поясницу матери всякие травяные компрессы, и от них боль утихала, но ненадолго. Стоило Тасе взяться за что-либо потяжелей — её тут же скрючивало. «Будто кто-то там кочергу раскалённую вертит, в пояснице-то!» — жаловалась женщина, в третий раз за неделю сваливаясь на печную лежанку. Верушке пришлось на несколько дней оставить школу, «чтоб дом не запаршивел»… Ваня уже намерился отвезти жену в районную больницу, хотя ни в каких врачей не верил. Словом, всем было плохо.

Вечером Федюшка в очередной раз снял с мамкиной спины травяной компресс. Тася попыталась перевернуться — но так вскрикнула от боли, что все перепугались не на шутку.

И тут её на спину прыгнул Иван Иванович!

Прыгнул — и улёгся во всю длину, словно бы наполовину опоясав лежащую хозяйку собой. Тася, как её ни было тяжко, засмеялась: «Ох, Ван Ваныч, что это ты надумал — намест компресса у меня на пояснице распластался? Ну, лежи, лежи, вдруг да полегчает…» И — вскоре заснула…

И пролежал брянцевский камышовый кот на пояснице своей «простреленной» хозяйки недвижно до самого утра. А сама она и того дольше, до полудня. «Так уж с девьих годов не храпывала!» — ахнула она, продрав глаза и глянув на часы. А походив по дому и себя испробовав на гибкость в кухонных занятиях, пришла в сущий восторг от своего самочувствия. Боли — как не бывало! И до вечера дом оглашался громкими выражениями Тасиной благодарности своему новоявленному лекарю. «Ну, Ван Ваныч, ну, прям-таки кудесник! Не только вылечил — омолодил меня! Не хожу — летаю!..»

А вот хозяину дома его найдёныш помогал излечиваться от другой хвори, нервной. Той, что нынче зовётся разными иностранными словами: то «стрессом», то «чёрной меланхолией», а в прежние времена звалась «тоской-кручиной»… Именно в такое состояние ввергали порой Ваню Брянцева всяческие передряги новой сельской жизни. Иногда, приходя домой, он грузно падал на скамью, ронял на стол и голову, и сжатые кулаки, и вначале просто мычал, не в силах под грузом тяжких чувств и дум связать двух слов. Потом начинал выдавливать из себя слова:

— Тась, ты ж знаешь, я вкалывать покуда ещё могу хошь по двадцать часов в сутки. Но двадцать восемь-то я им откуль возьму?!.. Из трёх развалюшных комбайнов один путный собрать можно, тем боле, что Колька подмогает, — но если мне солярку по цене сливочного масла продают, так хрен ли толку с того комбайна?!

Такие горькие исповеди слышались от внука легендарного староборского богатыря всё чаще. Нет, Ваня рук не опускал, на людях держался, но Тася и все дети видели, как нелегко хозяину брянцевского дома… Как раз в те времена наступающего на селе развала он из деревенского механизатора, пусть и работящего, и толкового, в глазах многих односельчан стал вырастать в «коренника», в одного из тех редких и самых надёжных, опорных людей местной жизни, на которых эта жизнь только и может держаться. Одно дело — сидеть за баранкой, за рычагами, даже от зари до зари, другое — принимать какие-то решения, от которых зависит «зажиток» многих людей, живущих с тобой рядом, в твоей деревне и окрестных…

— Таких-то мужиков, как твой, Тасинька, по пальцам пересчитать нойма, — одновременно с завистью и горькими вздохами говорили староборские женщины хозяйке брянцевского дома. — Почитай, чуть не все с круга сходят альбо с глузду съезжают, за бутылку держатся. А твой — не, твой — надёжа наша!

…Ваня действительно не «держался за бутылку». Ну, скажем прямо, не пил регулярно, чуть не ежедневно, в отличие от большинства своих сельских сверстников. Тяжёлые свои настроения и состояния он снимал прежде всего банькой: париться любил невероятно, с детства. И не только по субботам, как заведено в деревне, а и по средам. А если уж сильно заматывался, то и через два дня на третий. Правда, не засиживался на полке: похлещется берёзовым веником, окатится холодной водой, потом ещё разок пройдётся по своим телесам дубовым веником — и хорош!.. Дров на это удовольствие, конечно, уходила уйма, — ну, да тут со стороны Таси препятствий не было, она и сама любила попариться. А ещё от отца, служившего молодым в Германии, перешла к Ване привычка обливаться с утра водой. А уж после афганской боевой страды без этого он день и не начинал. «Чудят Брянцевы дети!» — усмехались многие в Старом Бору, когда вскоре после рождения первенца сельский технарь сконструировал в своём доме душевую систему с ванной. И у Таси, не в пример другим молодым деревенским матерям, заботы обихаживания младенца стали легче вдвое. Правда, ванной Брянцевы пользовались редко, предпочитая всё же родимый пар с веничком… Но последние годы всё чаще, приходя вечером домой задёрганным и набыченным, Ваня по четверти часа стоял под сильными струями воды, приходя в себя. Потом уж брался за домашние дела.

Однако и у него стали случаться грустные для семьи «сбои». Причём обычно не после работы, даже очень долгой и напряжённой, а чаще всего по возвращению из Талабска или из райцентра, куда ему теперь приходилось наведываться по делам бывшего колхоза, ставшего акционерным обществом. Он возвращался темнее тучи и выдавливал из себя глухие, отрывистые слова:

— …Когда с одного рубля дохода налог девяносто копеек — это ещё выдержать можно. Но если за каждый рупь заработанный драть рупь двадцать — тут уж вовсе смысла нет ни в чём. Хоть ломи, хоть сиди, руки сложа — всё едино! Да что за порядки такие!

И Ваня взрывался целым залпом непечатных проклятий. Но — тут же обрывал себя. И доставал из холодильника бутылку водки. Или — ёмкость с брагой из кладовки. И добро, если выпив стакан-другой, успокаивался и шёл спать. Хуже было иное: всё чаще, проглотив энную дозу, он пускался в дальнейшие рассуждения о неладной нынешней жизни. И тем ещё сильнее растравлял себя. И всем в брянцевском доме становилось горько и тошно… Однако и Тася, вооружённая печальным опытом многих своих односельчанок, и дети, безмерно сострадавшие отцу в его бедованиях, даже и словом единым не укоряли его за такие срывы. И всё же Ванина жена всерьёз начинала тревожиться за мужа. Видела: без спиртного ему уже трудно было выйти из припадка чёрной тоски…

И вот однажды, когда Ваня, в очередной раз, себя распалив таким образом, хряпнул кулаком по столу и высказал жене пожелание почать вторую бутылку, в комнату, где обычно Брянцевы обедали, вошёл Федя. На плече у него сидел Иван Иванович. «Мелкий» потом клялся-божился, что и не предполагал участия своего питомца в развитии событий. Но тем не менее случилось именно то, что случилось. Найдёныш, которому пошёл второй год, как всегда спокойно и с достоинством слез с Фединого плеча — но не на пол, а на стол. И — прошествовал по столу к Ване… Хозяин дома смотрел на приближавшегося к нему по столу камышового кота потрясённым взором, с трудом понимая, что происходит. Затем Иван Иванович переместился на колени к своему тёзке, который аж отодвинулся к стене в изумлении. И тут же, вытянув шею, кот уставился захмелевшему Ване прямо в глаза.

Федя потом признался, что его оторопь взяла: такого он не ждал и не гадал увидеть. Кот и старший Брянцев минут десять, каждый сидя недвижно, словно бы «в гляделки» друг с другом играли. Ни один не произнёс ни звука. Не мяукнул кот, и хозяин дома не обронил ни слова, хотя сидел с разинутым ртом. Глаза у него тоже были донельзя широко раскрыты и выпучены, и впервые его младший сын воочию понял, что такое «остекленевший взгляд»… Потом кот прижался к Ваниной груди и замурлыкал. А глава брянцевского семейства закрыл глаза и, откинувшись к стене, стал мирно похрапывать…

Наутро же, постояв под душем и выпив стакана два крепкого чаю, Ваня как ни в чём ни бывало побежал на работу. «Главно дело, мужики, — восторженно делился он впечатлениями от вчерашнего события с односельчанами, — никакого похмелья! Ну даже и думать про водку нет охоты, а ведь я пузырь в себя всосал, не меньше… Ну, чисто загипнотизировал меня мой камышоныш!»

И месяца два после этого необыкновенного случая старший Брянцев не прикасался к спиртному вообще… Когда же после очередной и очень безрезультатной его поездки в областной центр он, сев за стол в горнице, снова стал «входить в штопор» — Иван Иванович мгновенно оказался тут как тут. Хотя никто его из брянцевских домочадцев не направлял на проведение антиалкогольной работы с отцом семейства. Кот прямо с ходу на этот раз прыгнул на колени к Ване, едва успевшему выпить всего полстакана. И всё повторилось в том же самом порядке, как в первый раз!

Только по время этого «сеанса», после нескольких минут «гляделок» хозяин дома, не успевший даже слегка захмелеть, свалился с лавки на пол, как будто в обморок. Перепугавшись, жена и дети перетащили главу семьи на кровать — но оторвать от него Ивана Ивановича не смогли: кот вцепился в свитер хозяина когтями просто намертво. Так и лежал на его груди все те часов десять, что тот отсыпался… Конечно, непьющим человеком Ваня Брянцев после этого не стал, но и лечиться спиртным от тоски-кручины тоже бросил. Да и просто закалился понемногу в новом ритме своей жизни, в передрягах неладного времени. Перестал дёргаться после каждой стычки с высокоруководящими господами и товарищами…

Но слава о необыкновенных, отшибающих тягу к пьянке свойствах четверолапого и усатого члена семьи Брянцевых вышла далеко за пределы Старого Бора. «Я бы на твоём месте, Фёдорыч, кооператив открыл на паях с твоим котом, чтоб от пьянки лечить, — услышал он однажды в райцентре от одного сельхозначальника, придя к нему на приём. — Всё лучше, чем об стенку лбом колошматиться в деревне-то да с такими, как я, собачиться…» Ваня грустно хмыкнул в ответ и, немного помолчав, сказал: «Нет, уважаемый, кота моего не то что на всех талабских — на наших-то, на староборских алкашей и то не хватит… А от земли мне никуда, сами знаете. Тут родился — тут и сгодился!»

…Да и не стал бы Иван Иванович своим таинственным камышово-кошачьим способом врачевать душевные и телесные недуги никому, кроме Брянцевых. Только им он дарил целебные свойства своего существа, прежде всего — никем не разгаданную добрую силу своего взора. И впрямь, было что-то сверхъестественно-гипнотическое в его глазах… И не зря же самая первая поэма его воспитателя называлась «Кошачий взор!» И что с того, что ничего не понимающий в стихах редактор районной газеты, куда Федюшка послал это своё творение, в своём сердитом ответе юному автору назвал поэму «Собачьим вздором», — тоже мне, юморист… Народу, то есть Степану Софроновичу и мне, она очень понравилась. Мне даже и сейчас помнятся несколько строк из неё:

Был когда-то я пострел,

А теперь болит прострел.

Но меня мой дивный кот

От страдания спасёт.

Взор его могучих глаз

Всех зараз убьёт за раз…

Словом, я думаю, что вскоре, когда Федя станет совсем взрослым и сам поймёт, что надо переделать и улучшить в этой поэме, мы её напечатаем. Пусть память о славном камышовом коте будет увековечена не только в прозе, но и в стихах…